Неподдельный надрыв русской души
merlin8z
Вероятность того, что из 4000 аудиозаписей при случайном прослушивании песня Высоцкого зазвучит в день его смерти мала. Но произошло в этом году именно так, с чего началось запойное прослушивание, чтение, размышление.
Владимир Семёнович скончался 35 лет назад. Тот самый случай, когда уместно сказать сгорел.
Неподдельный надрыв его песен удивительно силён даже для времени и страны постоянного надрыва. В России XX века разучились чувству меры, потому и в искусстве царствовала экспрессия: запредельность символистов, эпатажный хаос футуризма, неуёмность энтузиазма и партийности в поэзии сталинской эпохи, громкость "эстадников". На таком фоне как не кричи - не докричишься. Но подлинный трагизм русского существования пробивается даже в распухшие от официозных строк уши, поскольку соединяет в себе две противоположные стихии: удаль и плач.

Вдоль дороги всё не так,
А в конце – подавно.
И ни церковь, ни кабак –
Ничего не свято!
Нет, ребята, всё не так!
Всё не так, ребята…

Музыкант Шершер (Туманов), познакомившийся с Высоцким незадолго до его смерти вспоминал:
«Я настраивал ему гитару. Очень старался, а он взял инструмент в руки и все струны немножко приспустил. «Я люблю, чтобы она гудела…». Песни Высоцкого - тот случай, когда любое исполнение с оркестром будет уступать простой гитаре.

16 апреля 1980 года состоялась последняя в жизни поэта видеосъёмка его концерта — на сцене малого зала Ленинградского БДТ. Он исполнял свои знаменитый песни "с надрывом": «Кони привередливые», «Купола», «Охота на волков».


Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю
Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…
Что-то воздуху мне мало - ветер пью, туман глотаю, -
Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!...
– ох уж эта карамазовщина, ох уж дмитрьфёдоровичество…

За три года до написания этой песни у Высоцкого случился тяжёлый приступ. В книге «Владимир, или Прерванный полёт» Марина Влади вспоминает:
«Реакция двух прибывших врачей и медсестры проста и жестока: слишком поздно, слишком много риска, ты не транспортабелен. Они не желают иметь покойника в машине, это плохо для плана. По растерянным лицам моих друзей я понимаю, что решение врачей бесповоротно. Тогда я загораживаю им выход, кричу, что, если они сейчас же не повезут тебя в больницу, я устрою международный скандал… Они, наконец, понимают, что умирающий — это Высоцкий, а взлохмаченная и кричащая женщина — французская актриса. После короткого консилиума, ругаясь, они уносят тебя на одеяле…».

В последнее лето своей жизни Высоцкий написал последнее из стихотворений, посвящённых своей жене. Короткое, но пронзительное:
И снизу лед, и сверху - маюсь между:
Пробить ли верх иль пробуравить низ?
Конечно, всплыть и не терять надежду!
А там за дело в ожиданьи виз.

Лед надо мною надломись и тресни!
Я весь в поту, хоть я не от сохи.
Вернусь к тебе, как корабли из песни,
Все помня, даже старые стихи.

Мне меньше полувека - сорок с лишним, -
Я жив, тобой и Господом храним.
Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,
Мне будет чем ответить перед Ним.
11 июня 1980 года

Связь времён и поколений - День славянской письменности и культуры
merlin8z
Сегодня - День славянской письменности и культуры, установленный в День «учи́телей слове́нских» Кирилла и Мефодия.
Впервые в Российской империи этот праздник широко отмечался в 1863 году — в год 1000-летия обретения азбуки. В Российской Федерации День славянской письменности и культуры был возрождён в 1991 году. Благодаря, созданной святыми равноапостольными братьями, азбуке славянские народы открыли для себя целый мир византийского православия, стали преемниками многовековой цивилизации.
В этом году отмечается также 1000-летие кончины святого равноапостольного князя Владимира. Исторический выбор великого князя, по словам академика С. С. Аверинцева, привёл к культурному чуду: «на глазах у изумленной Европы вдруг возникает из варварской страны на краю света держава с мировой культурой, мировой религией. И это сразу было ознаменовано расцветом древнерусской цивилизации».

РУСЬ – РОССИЯ – СССР
Петровские реформы многими воспринимаются как переломный момент нашей культуры, но в литературе никакого разрыва не было, а был постепенный переход. У элиты же начала XIX века появился, пусть и романтический, но интерес к народу, а на волне Отечественной войны 1812 года национальное сознание стало прямо выражаться в литературе.
В этом же 2015 году отмечалось 175-летие Петра Ильича Чайковского, соединившего в себе все достижения европейской и русской музыки и ставшего символом последней во всём мире. После музыки главным интересом великого композитора была именно литература. С «литературной» музыки начал свой путь композитора и Георгий Свиридов, которому в этом году исполнилось бы 100 лет. Первым сочинением, написанным Свиридовым в 1935 году, стал знаменитый цикл романсов на стихи Пушкина.

ОТ ПРОПОВЕДИ ДО ПОЭМЫ
Исток русской литературы появился ещё до Несторовой летописи. «Слово о Законе и Благодати» — пасхальная проповедь первого русского митрополита Иллариона, сказанная, а затем записанная в начале XI века. Почти что тысячу лет в отечественной культуре вызревал плод, который станет мировым феноменом — русской классической литературой. До конца XIX века русская культура будет развиваться, содержа внутри себя этот первоначальный духовный импульс. Но на рубеже веков, а особенно явно после 1917 года, ситуация кардинально меняется.
Тем не менее, настоящая литература даже в XX веке продолжала нести в себе духовный импульс. Да, она стала разной, иногда диаметрально противоположной в своих ветвях. Но классиком мы считаем и Михаила Александровича Шолохова, 110-летие которого отмечается сегодня, и Иосифа Александровича Бродского, со дня рождения которого прошло 75 лет.

ДОН, ВОЛГА И НЕВА
Шолохов отразил южнорусское отношение к природе, которая и храм и мастерская одновременно, Бродский выразил сущность петербургского модернизма как перекрёстка античной, английской и русской поэтических традиций. Самобытно казачий Шолохов, выражавший в гениальной эпической прозе народное сознание и, не столько русский, сколько «всеотзывчивый» мировой культуре поэт-модернист Бродский: два полюса многогранной русской литературы. Между двумя этими полюсами и хронологически, и эстетически стоит Константин Симонов, столетие со дня рождения которого символично приходится на год 70-летия Победы в Великой Отечественной. Как и Шолохов, он писал прозу, выражая в ней самобытно русское самосознание; как и Бродский, был поэтом, опиравшимся на английскую традицию. Тем самым Симонов соединял в себе среднерусскую самобытность и открытость миру.

«БОГ СОХРАНЯЕТ ВСЁ; ОСОБЕННО – СЛОВА»
Все эти даты логично выстроились в 2015 году, объявленном в России Годом литературы. Наша культура действительно литературоцентрична, словоцентрична, поскольку целью создания азбуки, тысячу лет назад, был максимально полный перевод Священного Писания на родной язык. Именно поэтому мысли, высказанные Бродским в его Нобелевской речи в 1987, так созвучны написанному 9 веков назад в «Повести временных лет»: «Велика ведь бывает польза от учения книжного! Книги наставляют и научают нас... ибо мудрость обретаем и воздержание в словах книжных. Это — реки, напояющие вселенную, это источники мудрости, в книгах ведь неизмеримая глубина. Ими мы в печали утешаемся...
Если поищешь в книгах мудрости прилежно, то найдешь великую пользу для души своей!»
И как писал Иосиф Бродский на склоне лет:
«Бог сохраняет всё; особенно – слова
прощенья и любви, как собственный свой голос».

Несмешное смешное
merlin8z
Из книги Пола Блума «Наука удовольствия»:
"Как безопасность меняет впечатления от вымысла? Для начала, она помогает нам получать удовольствие от боли и гибели других. Вы можете хохотать над сценой, когда пешеход проваливается в люк, потому что вы не беспокоитесь, что он умрет или останется калекой, вы не думаете о горе его жены и детей, потому что знаете, что персонаж этот вымышленный.
Повышенная терпимость к насилию очевидна в видеоиграх. Часто они предлагают выхолощенные версии приятных впечатлений реального мира — авиа- и автосимуляторы имитируют удовольствие от полета и гонки. С этой точки зрения можно объяснить и большую часть насилия в видеоиграх. Обычно в игре вы попадаете в симуляцию, где герой занимается чем-то увлекательным, при этом морально безупречным: защищает мир от злобных пришельцев, нацистов, зомби, зомби-нацистов. Игроки с удовольствием занялись бы чем-то подобным и в действительности, если бы это было безопасно.
Но есть и более мрачные удовольствия. Безопасность видеоигр позволяет людям реализовать свои худшие замыслы. Большинство игроков порой стреляют членам своей команды в голову, давят пешеходов или таранят своим самолетом здания (в игре Microsoft Flight Simulator, выпущенной в 1982 году, самой простой целью были Башни-близнецы в Нью-Йорке). Некоторое время тому назад, играя в The Sims, компьютерную игру, где вы создаете собственный воображаемый мир, мои дети и я лишили человека еды и сна на несколько дней и наблюдали, как он кричит, просит и плачет. Когда он умер, мы приветствовали это событие радостными возгласами.
Бывает и хуже. В Grand Theft Auto можно убивать проституток. А есть игры вроде японской Rape Lay, в которых главная цель — творить зло. Задумываешься, кто же играет в эти игры. В любом случае, безопасность этих игр (физическая, юридическая, избавление от волнений за других) позволяет реализовать садистские побуждения, на что люди предположительно не пошли бы в реальной жизни".

Георгий Адамович о "Реквиеме"
merlin8z
Георгий АДАМОВИЧ "НА ПОЛЯХ «РЕКВИЕМА» АННЫ АХМАТОВОЙ"

При чтении «Реквиема» вспоминаются фетовские слова о небольшой книжке, «томов премногих тяжелей». Замечательна эта книжка в двойном смысле: и как литературное произведение, то есть как стихи и как документ, относящийся к одной из самых темных в истории России эпох. Двойственность впечатления, однако, исчезает, едва почувствуешь, что будь стихи Ахматовой не так остры, не так убедительны, их идейное и моральное содержание, в общих чертах знакомое, не казалось бы открытием, и наоборот, если бы стихи говорили о другом, то не вызвали бы отклика, выходящего далеко за пределы эстетического и художественного удовлетворения. О большевизме, о сталинском его периоде, о русской революции вообще написаны сотни исследований. Каждому из нас приходилось подолгу думать обо всем, что произошло в России – или, вернее, что произошло с Россией – в последние полвека. Однако особенность поэтического подхода к событиям и явлениям в том и состоит, что о них как будто впервые узнаешь. Впервые и во всяком случае по-новому, иначе, чем прежде, ужасаешься тому, о чем давно знал. Одно незаменимо-четкое слово, одна интонация, безошибочно точно соответствующая продиктовавшему ее чувству – и читателя будто кто-то берет за плечи, встряхивает, будит, заставляет с неотвязной настойчивостью спросить себя: как же могло все это случиться? Кто несет за случившееся ответственность?
Как могло все это случиться? Вопрос, родственный тому, который в русской литературе поднят был еще Карамзиным после кровавых робеспьеровских попыток установить раз навсегда, какой бы то ни было ценой, равенство и справедливость и вслед за Карамзиным, с сочувственным упоминанием его имени, затронутый Герценом в «С того берега». Вопрос общий, поистине «проклятый», потому что ответить на него можно было бы, лишь объяснив, почему идеи и принципы по существу приемлемые, в замысле своем подлинно альтруистические приводят к жесточайшему насилию. Ответы шаблонные, ленивые известны. Историческая, мол, необходимость: лес рубят, щепки летят и прочее – вздор, отговорки, самоубаюкивание для более безмятежного перехода к очередным делам. Даже догадка – увы, увы, правдоподобная! – о том, что ни равенства, ни справедливости человек не хочет, что мечтает о них человек, лишь пока по состоянию своему находится ниже средней общественной черты, а едва над ней поднявшись, теряет к спуску всякую склонность, – словом, о том, что мир есть джунгли, и что человек в глубине души своей безотчетно озабочен не столько необходимостью уничтожения джунглей, сколько стремлением самому стать в них тигром, и что, значит, насилие над эвентуальными тиграми неизбежно, – даже она, эта догадка, нужного ответа не дает. Есть что-то метафизически ускользающее от разума в печальной судьбе всех социальных идеалов. На крайность с этим можно было бы примириться, если бы их проверка оставалась теоретической. Проверка практическая обходится что-то чересчур дорого, «не по карману», как сказал бы Иван Карамазов.
Наш русский исторический опыт – тот, который нашел горестное лирическое отражение в «Реквиеме», – не похож ни на какой другой. Впрочем, в истории, как в жизни, все индивидуализировано, а схемы с общими линиями и будто бы непреложными законами возникают в воображении людей позднее, когда мало-помалу исчезают, стираются неповторимые черты каждого умчавшегося года. «Смерть и время царят на земле», по Соловьеву. Можно было бы добавить: случай царит на земле – и царит самодержавно, без каких-либо конституций.
У исторического случая, на который отозвалась Ахматова, есть имя: Сталин, сталинизм, сталинская жестокость, его азиатская подозрительность, его статическое восприятие действительности с вытекающим из этого безразличием к отдельным существованиям, единицам в отвлеченных выкладках и таблицах. А вокруг и в ответ исторической случайности – то есть того, чего могло бы и не быть, – пышный, отнюдь не случайный расцвет всего, что ей психически соответствовало, расцвет угодничества, беззастенчивого карьеризма с необходимыми для успеха карьеры подножками, с малодушием, лестью, юркостью, пронырливостью. Вокруг и в ответ случайности – разгул опричнины, пробуждение зверя, дремавшего в сознаниях. Не будь подходящих условий, зверь продолжал бы спать и носители его умерли бы, вероятно, почтенными, уважаемыми старцами, иные даже столпами общества, примером молодежи, и никто бы не знал, на что они способны. (Что-то подобное сказал незадолго до смерти Наполеон об изменивших ему маршалах, но не в плане жестокости, а именно в плане малодушия и низости.)
Я была тогда с моим народом
Там, где мой народ, к несчастью, был, —
пишет Ахматова.
К «несчастью». Было ли несчастье заложено в самом ходе событий как нечто неотвратимое? Можно ли было предвидеть его размеры, его остроту и длительность? Нет, конечно. Карамзинский вопрос, может быть, по-новому и возник бы, да и должен был возникнуть уже при Ленине. Но продержавшаяся тридцать лет смесь марксизма с чингисхановщиной есть историческая случайность, и, оглядываясь на нее, приходишь к мысли, что самое страшное в так называемом «культе личности» есть не самая «личность», а именно «культ» ее. Потому что культ – явление повторное, с чертами российской, «рассейской» органичности, и обнаруживается это и в наши дни. Культ подделывается к личности, отражает ее свойства, в раболепном усердии усиливает их, забегает вперед, заранее со всем соглашаясь, всем восхищаясь, не говоря уже о том, что всё оправдывая. В соответствии с чудовищным духовным обликом данной «личности» достался в удел России и чудовищный «культ». И, думая теперь о России, недоумеваешь: как люди смотрят там друг другу в глаза – те именно люди, которые в слезах умиления, с дрожью восторга в голосе благодарили вождя и учителя за счастливую жизнь?
Дает себя, вероятно, знать круговая порука: все мы были хороши, нечего, значит, и корить один другого! Но, во-первых, не все, и ахматовская книжка лишний раз об этом напоминает. А во-вторых, есть ведь молодежь, по возрасту своему испытания не знавшая и обманчиво или нет считающая, что она лучше выдержала бы его, чем отцы: что она об этих отцах думает, какое может хранить к ним доверие, какое уважение? Советская печать настойчиво отрицает наличие конфликта поколений. Но этого конфликта не может не быть. Не может быть, чтобы дети смотрели на «промотавшихся» и самих себя разоблачивших отцов без горькой усмешки, даже если и примешивается к их чувству доля жалости.
«Реквием» вышел за рубежом и советскому «широкому читателю» остается до сих пор неизвестен. По слухам, ахматовский сборник будет вскоре издан в Москве и возможно, что произойдет это раньше, чем строки эти появятся в печати. Формально никаких препятствий к опубликованию «Реквиема» в СССР, по-видимому, нет. Наоборот, так же как нашумевшая повесть Солженицына и другие произведения, правдиво рассказывающие о бедственных сталинских годах, стихи Ахматовой совпадают с теперешней правительственной линией. Но впечатление они, вероятно, произведут ошеломляющее. Одно дело – сухое перечисление фактов, хотя бы долго скрывавшихся, другое, совсем другое – творческое восстановление горя, страдания и беззащитности, убедительно заставляющее читателя не просто узнать, а пережить то, о чем говорит автор. Как можно было это терпеть? Как забыть все испытанное? Как предотвратить возможность повторения? Ахматова никаких вопросов не ставит, но стихи ее должны бы такие вопросы вызвать настойчивее и мучительнее самых красноречивых докладов и разоблачений. Если Россия сейчас мало-помалу пробуждается от многолетнего наваждения, «Реквием» должен бы оказаться одним из толчков к тому, чтобы очнулась она окончательно.
Во вступительном четверостишии к сборнику Ахматова с удовлетворением и, по-видимому, даже не без гордости говорит о том, что народа своего в несчастье она не бросила.
Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл
была она в эти годы.
Тема для автора «Реквиема» не новая. Больше сорока лет тому назад, в самом начале революции, Ахматова писала о «голосе», который звал ее «оставить Россию навсегда», и о том, что той «речи недостойной» она не стала и слушать. С тех пор, значит, она своего убеждения и своих антиэмигрантских настроений не изменила.
Ни возражать Ахматовой, ни спорить с ней я не буду. Единственное, что представляется мне необходимым сказать, это, что в исторической драме, участниками или свидетелями которой нам довелось быть, каждый вправе был истолковать свой долг по-своему, а суд над всеми нами принадлежит будущему. Едва ли среди эмигрантов было много людей, ни разу не задумавшихся о правильности, о моральной оправданности сделанного выбора. Однако и среди оставшихся в России должны были возникнуть сомнения. В самом деле, столько тут есть доводов «за» и «против», притом таких доводов, к которым забота о личном благополучии не имеет ни малейшего отношения! Нельзя в вопросе настолько сложном и внутренне противоречивом рубить сплеча, и если ни у кого из нас, надеюсь, нет склонности кичиться тем, что мы эмигранты, то нет и стыда, этим положением вызванного. Эмиграция кончается, доживает свой век, нечего закрывать себе на это глаза. В целом она оказалась достойна своего назначения, своего имени, своей культуры, своей страны, своего народа, и теми русскими поколениями, которые придут после нас, это, наверно, будет признано. Россия – понятие не географическое и уж никак не политическое: эмиграция в прошедшие сорок пять лет была неотъемлемой частью России и напомнила, сказала многое, о чем сказать было необходимо и что в московских условиях замалчивалось, отрицалось или осмеивалось. Мы совсем не оттого прожили свою жизнь и, конечно, умрем на чужой земле, что предпочли быть «под защитой чуждых крыл». Не оттого и не для того. Я уверен, что Ахматова это понимает. Если она утверждает, что выбор ее был продиктован ей совестью, то должна бы признать, что без всяких сделок с совестью можно было счесть единственно верным и другое решение.
О стихах «как таковых» поговорить следовало бы особо. Но «Реквием» – книга, не располагающая к оценке формальной и к критическому разбору обычного склада. Есть в этой книге строчки, которых не мог бы написать в наши дни никто, кроме Ахматовой, – да, пожалуй, не только в наши дни, а со смерти Блока. Но само собой при первом чтении вклад в русскую историю заслоняет значение «Реквиема» для русской поэзии, и пройдет немало времени, прежде чем одно удастся отделить от другого.

Впервые: Мосты. Мюнхен, 1965. № 11.

Борис Зайцев о "Реквиеме"
merlin8z
Писатель Борис Зайцев, покинувший Россию в 1922 году и обосновавшийся в Париже, так вспоминает явление «Реквиема»:
«Полвека тому назад жил я в Москве, бывал в Петербурге. Существовало тогда там… артистическое кабаре «Бродячая Собака»… В один из приездов моих в Петербург, в 1913 году меня познакомили в этой Собаке с тоненькой изящной дамой, почти красивой, видимо, избалованной уже успехом, несколько по тогдашнему манерной. Не совсем просто она держалась. А на мой, более простецко-московский глаз, слегка поламывалась… Была она поэтесса, входившая в наших молодых кругах в моду – Ахматова. Видел я ее в этой Собаке всего, кажется, один раз. На днях получил из Мюнхена книжечку стихотворений, 23 страницы, называется «Реквием». На обложке Анна Ахматова (рис. С. Сорина, 1913). Да, та самая… И как раз того времени… Говорят, она не любила этот свой портрет. Ее дело. А мне нравится, именно такой помню ее в том самом роковом 13-м году. Но стихи написаны позже, а тогда не могли быть написаны… Эти стихи Ахматовой – поэма… (Все стихотворения связаны друг с другом. Впечатление одной цельной вещи. Дошло это сюда из России, печатается «без ведома и согласия автора»… Издано «Товариществом Зарубежных Писателей», списки же «рукотворные» ходят, наверное,… по России как угодно)… Да, пришлось этой изящной даме из Бродячей Собаки испить чашу, быть может, горчайшую, чем всем нам, в эти воистину «Окаянные дни» (Бунин). Я-то видел Ахматову «царскосельской веселой грешницей» и «насмешницей»… Можно ль было предположить тогда… что хрупкая эта и тоненькая женщина издаст такой вопль – женский, материнский, вопль не только о себе, но обо всех страждущих – женах, матерях, невестах, вообще обо всех распинаемых?

Хотела бы всех поименно назвать,
Да отняли список и негде узнать.
Для них создала я широкий покров
Из бедных, у них же подслушанных слов.


В том-то и величие этих 23 страничек, что «о всех»… Опять и опять смотрю на полупрофиль Соринской остроугольной дамы 1913 года. Откуда взялась мужская сила стиха, простота его, гром слов будто обычных, но гудящих колокольным похоронным звоном, разящих человеческое сердце и вызывающих восхищение художническое? Воистину «томов премногих тяжелей». Написано двадцать лет назад. Останется навсегда безмолвный приговор зверству».

Язык и сознание
merlin8z
Оригинал взят у dr_piliulkin в Язык и сознание
Объяснял старшему сыну, что в русском языке нельзя сказать "победю". Ну нет первого лица единственного числа будущего времени у слова "победил". Может быть "побеждаю", но никак не "победю".
- А как тогда? - спросил старший.
- При помощи вспомогательного глагола. Например "я одержу победу".
Немедленно встрял младший:
- Да-да! При помощи вспомогательного глагола одержимости!
И не поймешь - всерьез ляпнул или пошутил. В свои шесть младший уже артист.
- А вот у множественного числа есть будущее время... - размышляет сын.
- Да. Победим, - соглашаюсь я.

И вдруг думаю, насколько же это красиво и правильно. В русском языке может быть личная победа - но только как свершившийся факт. А вот загадывать на нее, обещаться победить - нельзя. Можно - только если вместе.

Мы - победим.

Это язык. Он определяет сознание. Он определяет народ. Если в языке нет чего-то, что есть у других народов - это неспроста. И если есть что-то уникальное - тоже.

"В нём радость и горе всегда перед нами"
merlin8z

Житейское море
духовный стих

Житейское море играет волнами,
В нём радость и горе всегда перед нами.
Играет волнами, в нём радость и горе
Всегда перед нами.

Никто не ручится, никто не узнает,
Что может случиться, что завтра с ним станет.
Никто не узнает, что может случиться,
Что завтра с ним станет.

Сегодня ты весел и жизнью доволен,
Раздолья круг тесен, а завтра ты - болен.
И жизнью доволен, раздолья круг тесен,
А завтра ты - болен.

И, может быть, завтра сырая могила
Возьмет безвозвратно кипучие силы.

Хоть счастье пригрело, но ты не гордися
Нельзя сказать смело: ешь, пей, веселися .
Но ты не гордися,
Нельзя сказать смело: Ешь, пей, веселися .

Богат ты сегодня, пируешь роскошно,
Но волю Господню узнать невозможно.
Пируешь роскошно, но волю Господню
Узнать невозможно.

И, может быть, завтра, больной и с сумою
Пойдешь ты скитаться с горючей слезою.

Так в море житейском волна за волною
Сменяются резко под нашей ладьею.
Волна за волною, сменяются резко
Под нашей ладьею.

Наш Кормчий пред нами, гляди Ему в очи,
И с верой, надеждой свершай путь средь ночи.
Гляди Ему в очи, и с верой, надеждой
Свершай путь средь ночи.

P.S. Разве может человек измениться настолько, чтобы этот текст стал неактуальным? Это уже будет не человек.


Перед этим горем гнутся горы...
merlin8z
Реквием (Эпилог). Анна Андреевна Ахматова
Опять поминальный приблизился час.
Я вижу, я слышу, я чувствую вас:
И ту, что едва до окна довели,
И ту, что родимой не топчет земли,

И ту, что красивой тряхнув головой,
Сказала: "Сюда прихожу, как домой".

Хотелось бы всех поименно назвать,
Да отняли список, и негде узнать.

Для них соткала я широкий покров
Из бедных, у них же подслушанных слов.

О них вспоминаю всегда и везде,
О них не забуду и в новой беде,

И если зажмут мой измученный рот,
Которым кричит стомильонный народ,

Пусть так же оне поминают меня
В канун моего погребального дня.

А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем - не ставить его

Ни около моря, где я родилась
(Последняя с морем разорвана связь),

Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,

А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.

Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание черных марусь,

Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.

И пусть с неподвижных и бронзовых век
Как слезы струится подтаявший снег,

И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.
Март 1940
Фонтанный Дом

Упоительная анемия Серебряного века
merlin8z
Н. Гумилев "Наследие символизма и акмеизм":
«Бунтовать же во имя иных условий бытия здесь, где есть смерть,так же странно, как узнику ломать стену, когда перед ним - открытая дверь... Всегда помнить о непознаваемом, но не оскорблять своей мысли о нем более или менее вероятными догадками - вот принцип акмеизма. Это не значит, чтобы он отвергал для себя право изображать душу в те моменты, когда она дрожит, приближаясь к иному; но тогда она должна только содрогаться»

Г. Иванов "Фарфор":
«Сознаюсь, я до сих пор неравнодушен к этим затейливым вещицам, олицетворяющим блаженную праздность, изящное ничегонеделание, раззолоченный и разукрашенный сон ума и души. И в то же время, когда я любуюсь ими, меня немного мутит. В художественном фарфоре - дан какой-то предел и изощрённости и ограниченности человека. Как море, на которое вылито масло, успокаиваются бури искусства, затихают раздиравшие его страсти. Всё восхитительно мельчает, изысканно глупеет, засыпает волшебно-кукольным сном. Мука становится сентиментальной грустью, счастье превращается в удовольствие, прекрасное делается красивым, безусловное - условным, величественное - грациозным. И, утончившись до предела, искусство готово умереть от упоительной анемии, очаровательного вырождения, прелестного размягчения мозга. Это и есть фарфор»

"Венчая путь своих атак..."
merlin8z
Н.Н. Туроверов
ИЗ ПОЭМЫ "ПЕРЕКОП"
Родному Атаманскому полку.

...Нас было мало, слишком мало.
От вражьих толп темнела даль;
Но твердым блеском засверкала
Из ножен вынутая сталь.
Последних пламенных порывов
Была исполнена душа,
В железном грохоте разрывов
Вскипали воды Сиваша
И ждали все, внимая знаку,
И подан был знакомый знак...
Полк шёл в последнюю атаку,
Венчая путь своих атак...
............................
Забыть ли, как на снеге сбитом
В последний раз рубил казак,
Как под размашистым копытом
Звенел промерзлый солончак,
И как минутная победа
Швырнула нас через окоп,
И храп коней, и крик соседа
И кровью залитый сугроб...
...........................
О милом крае, о родимом
Звенела песня казака
И гнал и рвал над белым Крымом
Морозный ветер облака.
Спеши, мой конь, долиной Качи,
Свершай последний переход.
Нет, не один из нас заплачет,
Грузясь на ждущий пароход,
Когда с прощальным поцелуем
Освободим ремни подпруг
И, злым предчувствием волнуем,
Заржет печально верный друг.

?

Log in